О нем можно сказать: скромность-сестра таланта. Светская жизнь и количество званий не манили художника. Все, в чем он нуждался, это изо дня в день писать картины, жить в тихом живописном местечке с дружной родной семьей.


Анастасия Че, газета "Золотой Рог"

 
   

СТОЯВШИЙ У ИСТОКОВ

 

«Не место красит человека, а человек место», – говорим мы. И, как это ни справедливо, давайте отметим значение места – жизненного поприща. Его выбором начинается человек, место даёт простор для выхода сил или их оставляет втуне. Правильно выбрать его – большая жизненная удача.В 1913 году такой выбор для себя сделал Николай Максимович
Штуккенберг.


«Не место красит человека, а человек место», – говорим мы. И, как это ни справедливо, давайте отметим значение места – жизненного поприща. Его выбором начинается человек, место даёт простор для выхода сил или их оставляет втуне. Правильно выбрать его – большая жизненная удача.В 1913 году такой выбор для себя сделал Николай Максимович
Штуккенберг. О нём пойдёт наша речь, о человеке, сотворённом Дальним Востоком в большую, интересную и достойную личность. Н.М. Штуккенберг был яркой фигурой художественной жизни Владивостока 10-30-х годов. Творчески щедрый живописец, он устраивал персональные выставки, постоянно представлял работы в групповые экспозиции местных художников. В их глазах он обладал устойчивой и нерушимой репутацией солидного мастера. И это было удивительно. Ведь жизнь его шла вне круга живописцев. Он отрывался от них порой очень надолго из-за своей основной службы – капитана дальнего плавания. Возникает вопрос: следовательно, он был художник дилетант, любитель? Формально, согласно общественно-профессиональному статусу, да, любитель. Но при этом отнюдь не дилетант в вопросах живописи. В искусство Штуккенберг пришёл через Петербургскую Академию художеств, посещая её вольнослушателем в 1910-1912 гг., в периоды закрытия навигации на Балтике. При этом основой основ для него была терпеливая натурная работа, бесчисленные наброски при любых обстоятельствах. Это подтверждают два альбома художника из собрания Приморской картинной галереи и краеведческого музея с вклеенными живописными этюдами и набросками разных лет. Многие из них по формату со спичечный коробок, а то и того меньше. И как раз их миниатюрность подчёркивает ювелирную отточенность рисунка Штуккенберга, уверенный профессиональный взгляд на натуру, умение преломить впечатление в композицию.На фундаментальной основе природных наблюдений, культа верности натуре сложился художественный стиль Штуккенберга, испытавший воздействие добротных традиций русского пейзажа «объективного» направления, восходящих к Шишкину. Опосредованно, через реализм он, конечно, учитывал создания Айвазовского избегая в своей живописной практике романтических преувеличений этого мариниста. Как некоторые щедро одарённые природой люди, Штуккенберг с юных лет «осложнил» свою жизнь ещё одним страстным увлечением-морем и странствиями. Эта охота к перемене мест и впечатлений была оборотной стороной его восприимчивой художественной натуры. Мальчик сорвиголова
пятнадцати лет выставленный из гимназии, нашёл её удовлетворение в судоводительском образовании в Николаеве и морских скитаниях по белу свету. В россыпи маленьких этюдов нам предстают увиденные Штуккенбергом египетские пирамиды, Среди-земноморье, жаркие субтропики. Это своего рода записи в живописном дневнике любопытного молодого художника-моряка. Трудная морская жизнь не тормозила в нём художника, она питала его творчество.
В Штуккенберге впервые ярко проявился тип художника-путешественника, образцами которого станут позже в приморской живописи Иноземцев, Рыбачук, Самойлов, Шебеко и целый ряд других мастеров. Он первым включил в сферу художественного отображения Дальний Восток во всей его огромной протяжённости. Вот его работы: «Близ Ольги», «Мыс Гамов», «Камчатка. Восточный берег», «Около Охотска», «Русский остров», «Залив близ Кангауза», «Морской вид. Остров Аскольд», «Ключевская сопка» и т.д. Эти, всем приморцам известные, географические названия впервые воплотились в живые образы дальневосточной природы под кистью Штуккенберга. Приморское искусство благодаря ему впервые вменило себе в постоянную обязанность быть также и дальневосточным искусством. Всю жизнь моряка и художника на Дальнем Востоке Штуккенберг провёл на линейном ледоколе «Добрыня Никитич». Получив его на английской верфи и проведя через океаны во Владивосток, он остался здесь навсегда. Ледокол Штуккенберга был чем-то сродни лодкам импрессионистов на Сене, в которых они работали лицом к натуре. На «Добрыне Никитиче», служившем также спасателем во в неледовый период, перед ним проплыл весь Дальний Восток. Каюта капитана постоянно поражала всех поначалу красочностью художественной мастерской. Такой она вспоминается всем ветеранам флота, работавшим на ледоколе. Они же нередко видели своего капитана на па-
лубе перед мольбертом, в свободное от вахты время. Немногословный, внешне сдержанный, внутренне собранный, он волевой организованностью своей жизни удалил из неё всё, что могло бы помешать его жизненной цели – быть в одном лице художником и моряком. Вот живая зарисовка кочегара Сергиенко, с «Добрыни Никитича», плававшего на ледоколе с 1914 по 1916 гг.: «Это был волевой человек, капитан-командир, с виду всегда строгий, угрюмый, редко улыбающийся человек, но с доброй душой и отзывчивым характером по отношению к каждому члену
нашей команды». После революции, в довоенном Владивостоке, Штуккенберг был известен очень многим. Его высокая, подтянутая фигура в сопровождении неотлучного
громадного дога Скури была своего рода характерной чертой городского пейзажа той поры. Основанием для этой известности была и редкость в то время капитанской профессии, а также его непрерывная творческая деятельность.Как известно, в конце 20-х – начале 30-х годов направляющую роль в художественной жизни Дальневосточного края играл Хабаровск. В Хабаровске же с 1932 года проводятся регулярно дальневосточные краевые выставки. Там решается судьба работ, там они
поощряются и закупаются. В таких условиях Владивосток к началу 30-х
годов заметно утрачивает насыщенную художественную среду с её бесконечными возможностями. Да, художники были, но полнокровной художественной жизни, отлаженной во всех звеньях, не было, ибо не было ещё монолитной творческой организации. Неслучайно в 1936 году газета «Красное знамя» констатировала: «Выставки картин во Владивостоке бывают очень редко». Факт этот, надо заметить, подчёркивался
газетой в прямой связи с необходимостью организации выставки Штуккенберга. В заметке под названием «Замечательная инициатива капитана Штуккенберга» говорилось: «Известный во Владивостоке художник-капитан Штуккенберг предложил баскомфлоту устроить в пользу испанских детей и женщин художественную выставку своих картин. Тов. Штуккенберг имеет более сотни прекрасных картин, он замечательно отразил красоты советского побережья Сахалина и Камчатки…».
Без преувеличения можно сказать, Штуккенбергом во многом держалась художественная жизнь Владивостока. Заметки о его картинах на выставках, например, в Интернациональном клубе, его творческий портрет в краевой молодёжной газете в 1937 году говорят о серьёзном общественном и творческом весе Штуккенберга в то время.
Владивостокские художники-ветераны В.Р. Иноземцев, П.П. Куянцев, тогда совсем ещё молодые люди, пришедшие на море, попали под влияние Штуккенберга. До сих пор они
с благодарностью помнят о бесценных, истинно профессиональных наставлениях капитана в начале их творческого пути. А Павел Павлович Куянцев не повторил разве своего учителя, став не только своеобразным художником-маринистом, но и известным капитаном дальнего плавания? Радист с «Добрыни Никитича» Василий Михайлович Шишляков вспоминает, как в 30-х годах он неоднократно из радиорубки передавал капитану телеграммы, имеющие отношение к его делам в искусстве. И действительно,
в архиве Штуккенберга в краеведческом музее мы находим некоторые из них. В одной – из Хабаровска – выражается просьба к Николаю Максимовичу продать три картины, бывших на четвёртой краевой выставке, для открывающегося Дома художественного
воспитания детей (Дома пионеров). В другой, вскоре за ней последовавшей, телеграмме мы читаем: «Шлю сердечную признательность за подарок детям. Завкрайоно Шлалёв».
Обращаясь непосредственно к его творчеству, скажем, что назвать Штуккенберга чистым маринистом затруднительно. Одна только водная гладь до самого горизонта его художнически не увлекала. Море в его холстах всегда соприкасается с землёй. Остров,
скала, крутой щербатый обрыв, сопка и кромки берега играют не меньшую роль в композиции, чем море. Он пишет пейзаж, имея точкой отсчёта дальневосточную землю. Она одна способна индивидуализировать загадочно замкнутое лицо океанского простора.
Вместо моря – романтического обиталища стихийных демонических сил, каким оно часто бывало у Айвазовского, – Штуккенберг передаёт море объективно, придерживаясь правды, а не вымысла. Вообще же «сочинительство», романтизация, склонность к гипербо-лизации на раннем этапе развития приморской живописи хождения не имели. Такого рода художественные тяготения проявляются обыкновенно в перенасыщенной культурной среде как попытка увидеть бесконечно знакомое
по-своему, вне устоявшихся и грубо довлеющих традиций. Впрочем, никаких традиций изображения дальневосточной природы в отечественной живописи тогда попросту не было. Любому она открывалась как заповедный, диковатый, вольный и прекрасный мир по контрасту к природе уже освоенной русским классическим пейзажем. Выдумать что-нибудь оригинальнее открывшейся новой красоты дальневосточной природы даже в голову не приходило. Сама историческая необходимость требовала создать сначала устойчивый навык прямого изображения дальневосточной природы у художников и навыка зрительского смотрения и постижения её у публики. Именно Штуккенбергу в числе первых художников выпала доля первооткрывателя специфики дальневосточного
пейзажа. Специфика эта вылилась у них вне обострённой художественной образности, вне субъективных представлениях о природе. Его произведения – это картины-свидетельства,
картины-описания, они чем-то похожи на первые «землеописания» земли дальневосточной русскими географами-путешественниками. Художественная образность не задаётся живописцем наперёд, а проявляется как бы сама собой, как земная, телесная красота самой природы. И красота эта бытует извечно, независимо от художника.
Монументальность, сопряжённые с ней величавость и широкое дыхание, необузданная вольность и диковатый нрав – всё это родовые непреходящие черты дальневосточного ландшафта. И Штуккенберг, может быть, первым прочувствовал эти основополагающие,
эти неповторимые свойства пейзажа Дальнего Востока…Юбилей Штуккенберга напоминает нам о том, что приморское изобразительное искусство имеет историю, дало весомый вклад в русское искусство. И художник, стоявший у истоков искусства на приморской земле, заслужил благодарную память о себе. Думается, во имя этой памяти надо, в частности, как можно скорее ввести в строй новое здание картинной гале-
реи. Ибо только в этом случае появится возможность полно представить ещё недостаточно широко известное зрителям творчество Николая Максимовича Штуккенберга.

Виталий КАНДЫБА. 1980 г.